Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь [= Чужеземец. Запах серы ] - Диана Гэблдон

— Чума обрушится на вас и погибнете от грехов своих, если не очиститесь! Ибо приняли вы к себе блудницу вавилонскую. — Судя по обращенному ко мне испепеляющему взору, этой блудницей была я. — Вы продали ваши души врагам вашим, вы пригрели английскую змею у себя на груди, и вот возмездие Господа Всемогущего настигло вас. Ибо сказано в Писании: «выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее». Покайтесь, люди, пока еще не поздно! Говорю вам: падите на колени и молите о прощении. Выгоните от себя английскую блудницу и не имейте дела с отродьем Сатаны!

Он сорвал с пояса четки и простер большое деревянное распятие в мою сторону.

Все это меня немного позабавило, но я видела, что Матту эта сцена не по душе. Быть может, в нем заговорила профессиональная ревность?

— Ваше преподобие, — заговорил судья, слегка поклонившись отцу Бэйну, — имеете ли вы свидетельства того, в чем обвиняются эти женщины?

— Имею, — отвечал священник; приступ красноречия закончился, и он был спокоен.

Я едва не отступила на шаг назад, когда он уставил на меня грозящий перст.

— В полдень во вторник две недели назад я встретил эту женщину в садах замка Леох. С помощью сверхъестественных сил она наслала на меня свору псов, и я упал перед ними и находился в смертельной опасности. Будучи тяжко раненным в ногу, я пожелал покинуть ведунью, но она соблазняла меня своей греховностью и звала уединиться с ней, а когда я не поддался на ее уловки, она наслала на меня проклятие.

— Что за идиотская чепуха! — возмутилась я. — Впервые в жизни сталкиваюсь с подобным нелепым преувеличением.

Черные, горящие, как в лихорадке, глаза отца Бэйна обратились ко мне.

— Ты посмеешь отрицать, женщина, что произносила следующие слова: «Идемте со мной, отец, иначе ваша нога воспалится и загноится»?

— Не совсем такими словами, но примерно в этом, смысле я высказалась, — признала я.

С откровенным торжеством выпятив подбородок, священник сдвинул в сторону полу своей сутаны. Повязка, испятнанная засохшей кровью и свежим желтым гноем, стягивала бедро. Бледная плоть выше и ниже повязки вспухла и была покрыта зловещими красными полосами.

— Господи Иисусе! — воскликнула я, устрашенная этой картиной. — Да ведь у вас заражение крови. Вам нужно лечиться, немедленно, иначе вы умрете.

Ропот ужаса пронесся над толпой. Даже Матт и Джефф казались ошеломленными. Отец Бэйн медленно покачал головой.

— Вы слышите? — спросил он. — Наглость этой женщины не ведает пределов. Она угрожает мне смертью, мне, служителю Бога, в присутствии членов церковного суда!

Возбужденный говор толпы сделался громче. Отец Бэйн заговорил снова, возвысив голос, чтобы его было слышно:

— Я предоставляю вам, джентльмены, судить на основании свидетельств ваших собственных чувств, а также повеления Господа — не оставляй ведьму в живых!

Драматическое явление отца Бэйна завершило допрос свидетелей. Судьи объявили короткий перерыв, из гостиницы им принесли чем подкрепиться. Для обвиняемых подобные любезности опять-таки не были предусмотрены.

Я собралась с силами и попробовала ослабить свои путы. Кожаные ремни поскрипывали, но не подались ни на дюйм. Пытаясь подавить страх, я с известной долей иронии подумала, что именно теперь появиться бы стремительному молодому герою, который, силой проложив себе путь через толпу перепугавшихся сограждан, подхватил бы упавшую в обморок героиню к себе на седло.

Но мой стремительный молодой герой находился где-то в лесах, потягивая эль с пожилым эпикурейцем благородных кровей и выслеживая ни в чем не повинного оленя. Непохоже, думала я, стиснув зубы, что Джейми успеет вернуться хотя бы к тому времени, чтобы успеть собрать мой прах, прежде чем его, развеет ветром на все четыре стороны.

Подавленная все возрастающим страхом, я даже не сразу расслышала топот конских копыт. Но в толпе заговорили, головы начали поворачиваться, только тогда и я обратила внимание на доносящийся с мощенной булыжником Хайстрит ритмичный цокот подков.

Возгласы удивления сделались громче, и толпа начала отступать, пропуская всадника, который мне еще не был виден. Несмотря на мое отчаяние, я испытала еле заметный прилив ни на чем не основанной надежды. Что, если Джейми вернулся раньше? Может, домогательства герцога сделались не в меру настойчивыми или оленей мало… Я даже приподнялась на цыпочки, чтобы разглядеть лицо всадника.

Передние ряды зрителей неохотно раздвинулись, когда рослый гнедой конь просунул длинную морду между тесно сдвинутыми плечами. Под удивленными взглядами всех присутствующих — включая и меня — тощая фигурка Неда Гоуэна проворно спрыгнула с седла.

Джефф в немалом недоумении разглядывал аккуратного худощавого человечка.

— Кто вы такой, сэр? — Такое вынужденно вежливое обращение явно было внушено серебряными пряжками на башмаках и бархатным кафтаном прибывшего: служба при лэрде клана Макензи имела свои выгодные стороны.

— Мое имя Эдвард Гоуэн, ваше лордство, — четко и ясно выговорил Нед. — Я адвокат.

Матт сгорбился и слегка покрутился на стуле, у которого не было спинки, и оттого долговязому туловищу судьи приходилось сильно напрягаться. Я от души пожелала, чтобы ему защемило позвоночный диск в пояснице, — уж если меня собираются сжечь за то, что у меня дурной глаз, пускай он причинит хотя бы это зло и отчасти рассчитается за меня.

— Адвокат? — переспросил судья. — Что же привело вас сюда? Седой парик Неда Гоуэна склонился в самом изысканном из официальных поклонов.

— Я прибыл предложить мои скромные услуги в поддержку мистрисс Фрэзер, ваше лордство, — ответил юрист. — В поддержку очаровательной леди, которую я лично знаю как добрую и отзывчивую при проведении целительных действий и осведомленную в том, как эти действия проводить.

Очень хорошо, одобрительно подумала я. Наконец-то удар в нашу пользу. Я увидела на губах у Джейли полувосторженную-полунасмешливую улыбку. Вряд ли кто-то проголосовал бы за Неда Гоуэна как за короля красоты, но в данный момент я не склонна была придираться к внешности.

Поклонившись судьям, а также всем прочим, в том числе — с полной официальностью — и мне самой, мистер Гоуэн выпрямился еще сильнее, чем это было ему свойственно обычно, уперся большими пальцами в бока и со всем романтизмом своего пожившего, но галантного сердца приготовился к сражению, избрав любимое законом оружие изощренной скуки.

Он был до крайности зануден. С упорством автоматической мясорубки он проверял каждый пункт обвинения на оселке своего опыта и безжалостно кромсал его на куски клинком законодательных актов и топором прецедентов.

То был подвиг благородства. Он говорил. И говорил. И говорил снова, делая по временам паузы якобы затем, чтобы почтительно обратиться за указаниями к суду, а на самом деле — для того, чтобы перевести дух и собраться с силами для нового неистового нападения оружием слова.